Бойко С.
Твердь-топь
Литературное впечатление. Романы «Собор Парижской Богоматери» Виктора Гюго и «Чрево Парижа» Эмиля Золя
Луч солнечного света пронзает цветное стекло витража и растворяется в пыльном воздухе серебряного корабля собора.

Оставив позади цокот танцующих копыт, я вхожу. Чудовищные своды Нотр Дама не замечают меня – камень живёт дольше человеческой плоти, холодно смотрит на тёплую человеческую кровь.

Я касаюсь стен, и они превращаются в страницы.

Золотым светом этого храма духа смотрит и говорит Бог-отец. Я роняю монету, и она шелестом сухого листа ложится у моих ног.

Под рёбрами священной громады играет по-детски несмышлёная толпа, жмётся к ногам исполинской статуи Святого Христофора моя фигурка. Всё вокруг – камень, и камень этот звучит так божественно грозно, что кажется: я исчезну; обращусь в прах посреди центрального портала, и – от северного до южного фасада – никто не найдёт меня, не услышит в отголоске веков мою судьбу.

На ряды подпружных арок опирается величественно лёгкий свод: порядок и единство, заложенные в основу здания, держат часовни, шпили и колокольни, архивольты и тимпаны порталов. И в этой непостижимой тайне гения человеческих рук, в могучих панцирных стенах бьётся, пленённое контрфорсами, каменное сердце Собора Парижской Богоматери. Собора, чья жестокость может стать проклятием, чьё милосердие – убежищем.

Сердце сокращается, и – удар! Вот, под мрачными сводами со скрипом пробирается тело уродливого горбуна с душой озлобленного ребёнка, душой, в которой сокрытая от мира любовь оживёт и станет единственным путём к спасению, дорогой в вечность. Только любовь будет сильнее связи этого существа с Вселенной Нотр Дама, и только она будет способна её разрушить.

http://obarcelone.ru/from-barcelona-to-paris/
Удар! Звенит колокол, гудит толпа, поёт прекрасная девушка. Чистая, как свет, любовь приведёт её к обману и чуду, к смерти плоти и к вечной жизни души.

Удар! Шуршит сутана архидьякона, которого любовь обезобразит до зверя, обратит жажду исканий в зло разума. Священник смотрит на излучающий свет станок Гуттенберга: «это убьёт то».

Удар! Греческие буквы на стене складываются в роковое слово, оно тревожит, вселяет надежду и обрекает на жизнь и смерть.

Удар! Бьётся под рёбрами божественного храма духовное сердце Парижа.

Парижа! Города, в котором булыжник становится голубем.
Я взбираюсь по винтовой лестнице на одну из башен-мачт собора и вижу город с высоты птичьего полёта. Так легко дышать! Благословенное место! По каменной мостовой фригийским оборотом взгляд следует к Ле-Алю, к темноте живота Парижа.

Стекло и кованое железо: «Это убьёт то». Толпа, подобно поглощающей всё вокруг слепой кишке, ведёт поиск еды, жира, пищеварительного счастья. Сам рынок точно переваривает людей, поглощает их и обращает в собственную зелёно-серую массу, в товар, в продовольствие.
https://www.meatprod.ru/blog/rynok-myasnoy-produktsii-za-6-dney-iyunya-2018-goda
«Подайте мне кровь!» – крик колбасника будто бы испущен самим ужасающим ртом рынка.

Завёрнутая в лоскут звёздного парижского неба головка голландского сыра источает запах, который становится частью

общего смрада: аромат кровавой бойни переплетается здесь с амбре охваченных брожением сливочных масс.

Желудок Ле-Аля работает непрерывно и слаженно, для него не существует помех: ненадолго погружаясь в ажурную ночную дремоту, с рассветом он обретает плотность, материальную полноту и пугающую красочность.
https://psyfactor.org/lib/crowd8.htm
Население же рынка становится его своеобразным отходом, теряющим человеческое в бесконечных поисках пропитания – и груды выгруженных овощей имеют больше особенных черт, чем люди, их продающие. Люди, старающиеся угодить Чреву Парижа.

Оставленный Богом «храм брюха», в котором каменным голубям Парижа отрубают головы, встаёт предо мной во всём пугающем потребительском уродстве, источает зловонный сырный запах подлых речей, благоухает сладострастным пьянящим ароматом своих фруктовых лавок.

В стороне от рынка одиноко стоит тонкая мужская фигура. Одиноко, потому что тощему нет места в мире толстых. Потому что стройному уму, прямой линии свободной мысли не найдётся применения в сальном, заплывшем жиром быте обитателей Ле-Аля. Потому что продовольственный Париж смотрит на тонкую фигуру с презрением, если смотрит вообще.
https://altapress.ru/zhizn/story/samih-vazhnih-faktov-o-notr-dam-de-pari-pochemu-pozhar-v-sobore-stal-tragediey-dlya-vsego-mira-240611
На торговых рядах держится желудочно-кишечный тракт сердцевины города, они сохраняют единообразие местного существования – жизни во лжи и беспорядочности, в этой симфонии бездушности, в этой природе срезанных намертво цветов.

Проклятое Бальтаром место. Нечем дышать.

Колокольный звон Святого Евстафия теряется в шуме рыночной парижской толпы, пыльный соборный свет растворяется в топкой тьме Ле-Аля.

Стоит лишь ступить на плиты рыночной площади, болото непрерывного переваривания и смерти начинает затягивать в свою трясину; тот, кто однажды очутился в Чреве Парижа, останется там навсегда.
Меня там никогда не было... Были только бесконечные торговые ряды и такой же бесконечный смрад над ними, был только запах тухлой рыбы и забродивших фруктов.

До тошноты точно подобранные художником краски складываются в зеркало, и в этом зеркале отражается облик людей, превратившихся в кровяную колбасу. Это зеркало вскоре снимут, но запечатлённый им облик невозможно уничтожить.

Мне не хочется смотреть сюда, хочется скорее отвести взгляд, направить его на Париж!

На город, в котором камень становится голубем.

https://altapress.ru/zhizn/story/samih-vazhnih-faktov-o-notr-dam-de-pari-pochemu-pozhar-v-sobore-stal-tragediey-dlya-vsego-mira-24061.
На город лоскутного неба, в котором спящие улочки подёрнуты розовой дымкой восхода солнца Моне, а золотые лилии спят, сокрывшись в светлеющей тьме палисадников.

Хочется взглядом -- стремглав или чинно – пронестись по Елисейским полям, сквозь триумфальную арку – к Лувру, над островом Сите – к аббатству Сен-Дени, только бы дальше, только бы не видеть больше пищи, только бы не чувствовать зловонных сплетен за спиной.

В Париж – туда, где дух жизни поглощает тебя всего без остатка, туда, где каждый день – юность, где каждый шаг – искусство.

Бежать можно куда угодно, вот только рынок будет всегда: он явится очередным супермаркетом, машинально вскинет руку с зажатым в ней пультом от чёрного зеркала, заставит гнаться за модой и веянием толпы.
Made on
Tilda